Борис Голкин: “Последние дни советской святой”

Моя бабушка Евгения Васильевна была самым незаметным человеком на свете. Я никогда не слышал, чтобы она повышала голос. И даже телесно, казалось, что она соткана из непрочного полупрозрачного вещества. Однажды я случайно подглядел ее почти раздетой и был поражен как бы отсутствием кожи – такая она была тонкая и истертая. Если посильнее разогнаться на велосипеде, не без оснований полагал я, бабушку наверняка, как призрак, можно проехать насквозь. В восьмилетней пацанячьей ярости ее даже можно было ударить — и не то, что не получить наказания, но и злого слова в ответ. Скажу честно, я этим старался не пользоваться, тогда я был воспитанным мальчиком.

Когда бабушка еще и не думала становиться бабушкой, у нее появилась одна на всю жизнь мечта – стать врачом. Но тут, как обычно, вмешалась война, войны всегда начинаются не вовремя. 

Бабушка, тогда еще просто девушка Женя, в 41‑м ушла служить медсестрой в санчасть, с которой прошагала до Праги. Тетки, и даже мама, мне потом рассказывали, что одно время бабушка ассистировала у «того самого» академика Вишневского, который игриво называл ее «Моей рыженькой». Значение этой биографической детали я понял с присущей мне умственной запоздалостью годам к двадцати. Дело в том, что после войны санитарка с колоссальным боевым опытом и с медалью «За отвагу» (которую, впрочем, она никогда не надевала, как и другие, менее для нее значимые) пять раз поступала в мединститут. Уж не знаю, какие тогда были конкурсы, но человек, которому вроде бы самой судьбой предначертано стать врачом, в этот институт так и не поступил. А ведь достаточно было одного звонка генералу Вишневскому – и жизнь бы потекла по-другому. О чем Жене и талдычили наперебой все фронтовые подруги. «Нет, я сама», — и все тут!

И моя будущая бабушка устроилась простой санитаркой в местную районную поликлинику, где и проработала всю оставшуюся жизнь. Даже будучи смертельно больной от старости, просила ее не выгонять. Ей пошли навстречу, и умерла она в своей родной поликлинике, по мере сил выполняя какие-то несложные работы – помыть там, убрать сям.

Я же рос достойным сыном своего пост-поствоенного поколения. Меня дико бесило, как тихо, но непоколебимо она заставляла «не оставлять силушку» и доедать с тарелки эту ненавистную манную кашу. Я мерялся с ней характером и, когда уже почти побеждал, она сыпала в остатки каши мелко порезанный мармелад, который я не мог, конечно же, упустить, и доедал вместе с «побочным продуктом». Я смеялся, когда она пальцем выскребывала в яичницу микроскопические остатки белка из скорлупок. Я издевался над ее тихими, но несгибаемыми требованиями к домочадцам — всегда иметь в подвале макароны, крупы, сахар, соль. Речь шла о мешках. Когда чего-то оказывалось меньше мешка, наступали дни тревоги нашей. Да, и спички еще чтоб не переводились. Хотя даже у меня тогда была зажигалка!

С опозданием еще на двадцать лет до меня, наконец, окончательно все дошло. Какой же я был тогда дурак!
Подозреваю, что черпнула Евгения Васильевна и альковных драм. Ее муж, Борис Васильевич, был в районе человеком знатным и, к слову, недурным собой. Командир и в военные годы, командир и в послевоенном райкоме. Да только лишь сказать – владелец чуть ли не первого частного автомобиля в городе! А когда ему еще полагался автомобиль служебный, водителем у него служила женщина. Говорят, у деда в тот период случился амур. Ну да теперь уж и не выяснишь толком.

Как бабушка хоронила своего любимого мужа, я, признаюсь, не очень помню. Точнее, не помню ее лица. Наверное, оно уже много лет было одинаковым: с опущенными уголками глаз, по которым вот-вот собиралась, но уже очень редко текла слеза.
Последние мои воспоминания о бабушке – про ее первую смерть. Да, она умирала дважды. И первый раз именно при мне.

Мы ночевали в одной комнате. Кровати стояли друг против друга, и мне было поручено бить тревогу, когда Евгения Васильевна перестанет дышать. Дальнейший сценарий был уже опробован: следовало кому-то бежать через улицу, к бабке Татьяне, тоже из поликлиники. У той был заготовлен специальный «тревожный чемоданчик» с хромированными кюветками для варки шприцов и иголок, и для прочей медицинской снасти.

Когда бабушка перестала дышать, я все сделал, как учили. Баба Татьяна материализовалась в нашей комнате. Меня от греха сбагрили в соседнюю. Но и оттуда я все прекрасно слышал. 
Реанимация прошла успешно. Но, вопреки всем моим ожиданиям, Евгения Васильевна впервые в жизни закричала. Именно – повысила голос! И на кого – на свою подругу, бабку Татьяну! Я, верный пионер Советского Союза, слышал что-то мне неведомое, еще требующее опять-таки многолетнего осмысления: «Таня! Таня! Что ты наделала! Мне было так там хорошо! Там был Борис!» 

Борис Голкин

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *