Дома у Гра­ни­на: «В хам­ство впа­де­те – гвоз­дя не выду­ма­е­те»

0 0

Пол­ве­ка назад маль­чик Леня из Пер­во­ураль­ска про­чел роман Дани­и­ла Гра­ни­на «Иду на гро­зу». Сего­дня Лео­нид Вайс­берг, про­фес­сор Гор­но­го инсти­ту­та, ака­де­мик РАН, заслу­жен­ный стро­и­тель РФ, дирек­тор НПК «МЕХАН­ОБР», гово­рит: «Вряд ли я тогда рас­счи­ты­вал, что когда-нибудь Гра­нин захо­чет со мною пого­во­рить о нау­ке и мно­го еще о чем почти на рав­ных». 

Писа­тель при­гла­сил чита­те­ля и гово­рил с ним о боль­шом (о Рос­сии, ее про­шлом и буду­щем, воз­мож­но­стях и слож­но­стях) и о малень­ком (о чело­ве­ке)…

Дани­ил Гра­нин: Раз­ве сей­час в Рос­сии что-нибудь стро­ят?

Лео­нид Вайс­берг: Конеч­но, не так, как рань­ше. Это не то что было 30 лет назад, когда выхо­ди­ло поста­нов­ле­ние ЦК КПСС и Сове­та мини­стров, опре­де­ля­ли финан­си­ро­ва­ние, Гос­пла­ну пору­ча­ли и стро­и­ли пред­при­я­тия. Сей­час все упи­ра­ет­ся в част­ные инве­сти­ции.

– Госу­дар­ство вооб­ще ниче­го не стро­ит, не финан­си­ру­ет?

– Абсо­лют­но ниче­го. Ноль. Хуже того, у госу­дар­ства сего­дня почти нет пред­при­я­тий в соб­ствен­но­сти. Место­рож­де­ния изна­чаль­но госу­дар­ствен­ные. Но если оно раз­ве­да­но и постав­ле­но на баланс, то даль­ше объ­яв­ля­ет­ся кон­курс на лицен­зию: кто будет его осва­и­вать? И тот, кто полу­чил лицен­зию на осво­е­ние, реша­ет, что и как стро­ить.

– А кон­кур­сы чест­ные?

– В этой сфе­ре нет осо­бой кон­ку­рен­ции. Если это золо­тое место­рож­де­ние и там золо­то, кото­рое лег­ко взять, добыть и отде­лить от пустой поро­ды, то быва­ют боль­шие кон­кур­сы. Но таких выгод­ных место­рож­де­ний оста­ет­ся все мень­ше и мень­ше. То же самое с нефтью и газом. И к горю­чим иско­па­е­мым, и к твер­дым полез­ным иско­па­е­мым под­хо­дят одним и тем же обра­зом – через кон­кур­сы. Но они отра­жа­ют реаль­ную струк­ту­ру биз­не­са. Если в неф­ти и газе у нас есть моно­по­ли­сты – шесть-семь ком­па­ний, вла­де­ю­щих все­ми лицен­зи­я­ми, то в твер­дых полез­ных иско­па­е­мых кон­ку­ри­ру­ют поряд­ка 100 ком­па­ний, хотя и сре­ди них есть круп­ные.

У нас хоро­шая обес­пе­чен­ность по меди. Но я вам ска­жу, чего у нас нет. В стране совер­шен­но нет мар­ган­ца, абсо­лют­но ноль. Он остал­ся в Гру­зии, на Укра­ине, в Казах­стане. А мар­га­нец нужен для полу­че­ния леги­ро­ван­ных ста­лей, они очень изно­со­стой­кие и идут на гусе­ни­цы трак­то­ров, тан­ков. У нас дефи­цит по хро­му. Еще вырас­та­ет про­бле­ма с ура­ном для атом­ной энер­ге­ти­ки. В бли­жай­шее вре­мя, види­мо, нач­нем добы­вать его в Мон­го­лии.

– Гео­ло­го­раз­вед­ка у нас хоро­шо рабо­та­ет?

– Сей­час раз­вер­ну­лись. С 1991 по 2003 год гео­ло­го­раз­вед­ку госу­дар­ство обес­пе­чи­ва­ло на 5% от совет­ских вре­мен, и все поль­зо­ва­лись дан­ны­ми, остав­ши­ми­ся с тех лет. А с 2003 года гео­ло­го­раз­вед­ку сно­ва нача­ли пол­но­цен­но финан­си­ро­вать на уровне госу­дар­ства. Кро­ме того, ста­ли вкла­ды­вать­ся част­ные ком­па­нии.

– То, чем вы зани­ма­е­тесь – экс­плу­а­та­ция место­рож­де­ний, рабо­та с метал­ла­ми, – чисто инже­нер­ное дело или есть эле­мент нау­ки?

– Вне вся­ко­го сомне­ния, впе­ре­ди идет нау­ка. Но нау­ка ста­ра­ет­ся сде­лать так, что­бы резуль­тат пре­вра­тил­ся в инже­нер­ное дело. Одна­ко сна­ча­ла все рав­но фун­да­мен­таль­ное иссле­до­ва­ние: что делать с веще­ством? Каков его хими­че­ский состав? В каком виде и какие полез­ные мине­ра­лы в него вклю­че­ны? И это не некий стан­дарт­ный опыт, каж­дый раз совер­шен­но новый под­ход. К тому же мы сей­час полу­чи­ли совер­шен­но новые воз­мож­но­сти с точ­ки зре­ния науч­но­го обо­ру­до­ва­ния. Нау­ка меня­ет все стре­ми­тель­но. Еще пять-семь лет назад труд­но было пред­ста­вить, насколь­ко глу­бо­ко мы суме­ем про­ни­кать в веще­ство и какие уви­дим эле­мен­ты. У нас появи­лись лабо­ра­то­рии, осна­щен­ные самым совре­мен­ным обо­ру­до­ва­ни­ем.

– У нас в Рос­сии? А обо­ру­до­ва­ние чье? Как мы сей­час выгля­дим на обще­ми­ро­вом фоне?

– Обо­ру­до­ва­ние глав­ным обра­зом импорт­ное, но кое-что появ­ля­ет­ся рос­сий­ское. Напри­мер, для иссле­до­ва­ний мы уже име­ем оте­че­ствен­ные томо­гра­фы, а наше пред­при­я­тие выпус­ка­ет мно­го лабо­ра­тор­ных уста­но­вок.


Но мы очень отста­ли. Во мно­гих отрас­лях: в обла­сти нано­тех­но­ло­гий, нано­ком­по­зи­тов, в созда­нии новых мате­ри­а­лов. Там мы дого­ня­ем. И не про­сто дого­ня­ем, а начи­ная новые науч­ные иссле­до­ва­ния, при­гла­ша­ем веду­щих уче­ных из Евро­пы.


– Вы ска­за­ли важ­ное сло­во – «дого­ня­ем». Дого­нять – не зна­чит обго­нять. Дого­нять – это повто­рять. Дого­нять при­хо­дит­ся толь­ко тогда, когда веч­но отста­ешь. Обго­нять – идти дру­гим путем, хит­рее, чем дру­гие. Како­во у нас соот­но­ше­ние меж­ду «дого­нять» и «обго­нять»?

– Пре­иму­ще­ствен­но во мно­гих обла­стях это дого­нять. Мы хотим достичь того уров­ня, кото­рый есть на Запа­де. Но и они не сто­ят на месте. В обла­сти инфор­ма­ци­он­ных тех­но­ло­гий мы силь­но отста­ли. А инфор­ма­ци­он­ные тех­но­ло­гии сей­час меня­ют всё. Мы же идем к циф­ро­вой эко­но­ми­ке.

– А за счет чего мы дого­ня­ем дру­гие стра­ны мира? Мы в нау­ку сего­дня средств почти не вкла­ды­ва­ем.

– Не могу ска­зать, что мы совсем не вкла­ды­ва­ем денег в нау­ку. Сей­час нача­ли, и очень при­лич­но. При­мер­но с 2003–2004 года кар­ди­наль­но изме­ни­лась конъ­юнк­ту­ра рын­ка неф­ти. Помни­те, когда при­шел к вла­сти Путин, ему повез­ло – рез­ко изме­ни­лась сто­и­мость угле­во­до­ро­да на миро­вом рын­ке. Он этим везе­ни­ем поде­лил­ся со стра­ной. Появи­лись день­ги. В пять-шесть раз, очень быст­ро, вырос­ла цена на нефть – и ста­ли пол­но­цен­но финан­си­ро­вать и РАН, и фун­да­мен­таль­ную нау­ку, и при­клад­ную.

– На каком месте Рос­сия в смыс­ле экс­плу­а­та­ции место­рож­де­ний и обо­га­ще­ния?

– По тех­но­ло­ги­че­ско­му уров­ню Рос­сия вхо­дит в пятер­ку веду­щих стран. В совет­ское вре­мя вхо­ди­ла в первую трой­ку. Тогда я хоро­шо знал про­мыш­лен­ность, рабо­тал в инсти­ту­те, но восемь меся­цев в году мы про­во­ди­ли на пред­при­я­ти­ях, поэто­му их уро­вень пред­став­ля­ли отлич­но. Вдо­ба­вок нас, несколь­ких чело­век, очень рано нача­ли выпус­кать в коман­ди­ров­ки за рубеж. И мы зна­ли, что по тех­ни­че­ско­му уров­ню мы совер­шен­но никак не отста­ем: ни по энер­го­ем­ко­сти, ни по про­из­во­ди­тель­но­сти тру­да. У нас не было ни одной еди­ни­цы импорт­но­го обо­ру­до­ва­ния тогда. Ни еди­ной! И еще до нача­ла 90‑х годов мы про­да­ва­ли наше обо­ру­до­ва­ние прак­ти­че­ски во все стра­ны СЭВ и тре­тье­го мира: Алжир, Марок­ко, Иран, Ирак, Афга­ни­стан.

– Мы так быст­ро все это уби­ли, в один момент, в 90‑е годы?

– Про­изо­шел облом. Все рас­те­ря­лись. Люди не зна­ли, что делать. Что я делал в 1991 году? Дума­е­те, нау­кой зани­мал­ся? Нет, искал день­ги, что­бы запла­тить за отоп­ле­ние. «Ленэнер­го» отклю­ча­ло теп­ло, и мы боя­лись раз­мо­ро­зить зда­ние! Какая нау­ка, когда нуж­но было где-то что-то зара­бо­тать и запла­тить за одно, вто­рое, тре­тье. Глав­ное – най­ти день­ги, что­бы выпла­тить зар­пла­ту и сохра­нить кол­лек­тив. Мы поте­ря­ли эти годы. Все вали­лось.

Если нач­ну рас­ска­зы­вать, как я стал дирек­то­ром МЕХАН­ОБРа в 1991 году и что на меня сва­ли­лось – это роман. С нами рас­пла­чи­вал­ся за рабо­ту круп­ный север­ный ком­би­нат – при­слал два ваго­на селед­ки! Они сто­ят на стан­ции. Дирек­тор ком­би­на­та мне зво­нит: «У меня боль­ше нечем запла­тить». Я ему: «Мне надо выпла­тить зар­пла­ту». Он: «Селед­кой». У меня была бое­вая заме­сти­тель­ни­ца по хозяй­ствен­ной части. Я ее спра­ши­ваю: «Что будем делать?!» Она гово­рит: «Сей­час!» Воз­вра­ща­ет­ся через два часа:

– Я поме­ня­ла!

– Что на что?

– Селед­ку на постель­ное белье!

– Что нам это дает?

– Луч­ше по сро­ку хра­не­ния…


Потом мы это белье про­да­ва­ли каким-то обра­зом и выпла­чи­ва­ли зар­пла­ту. Еще пла­ти­ли ваго­ном стек­ла. А одно пред­при­я­тие на Вол­ге купи­ло наше обо­ру­до­ва­ние и в рас­чет при­сла­ло два сне­го­хо­да «Буран».


О какой нау­ке мы тогда мог­ли думать?! Про­жить бы! И кста­ти, мы в те годы спа­са­лись тем, что у МЕХАН­ОБРа были устой­чи­вые кон­трак­ты с зару­беж­ны­ми фир­ма­ми. Из Аме­ри­ки полу­ча­ли день­ги за нау­ку. Они зака­зы­ва­ли нам рабо­ты. Мы и сей­час постав­ля­ем обо­ру­до­ва­ние за рубеж, в том чис­ле в США.

– Какие-то мело­чи или что-то серьез­ное?

– Новые тех­но­ло­гии. Под Сан-Фран­цис­ко постро­и­ли фаб­ри­ку по извле­че­нию золо­та из отхо­дов про­из­вод­ства, и она рабо­та­ет. Это был по сум­ме отлич­ный кон­тракт. Еще поста­ви­ли аме­ри­кан­цам свою маши­ну для пере­ра­бот­ки порош­ков, рабо­та­ю­щую в кос­ми­че­ской отрас­ли.

– Рос­сия может сей­час обхо­дить­ся без загра­нич­но­го обо­ру­до­ва­ния?

– Тут вопрос не толь­ко тех­ни­че­ский. По боль­шо­му сче­ту мы можем быть абсо­лют­но само­до­ста­точ­ны. Но в чем про­бле­ма? За годы при­ва­ти­за­ции и пло­хо­го рыноч­но­го хозяй­ство­ва­ния было сде­ла­но очень мно­го, что­бы раз­ру­шить колос­саль­ное коли­че­ство заво­дов. Ска­жем, «Урал­маш» – сего­дня уже совсем не тот «Урал­маш», кото­рый я пом­ню, это же был завод заво­дов, гигант инду­стрии. А сей­час он вдвое мень­ше, чем 30 лет назад.

– Очень важ­но то, что вы гово­ри­те. Сего­дня мы не можем обой­тись без ино­стран­но­го обо­ру­до­ва­ния.

– Пол­но­стью без импор­та пока не можем. Можем к это­му стре­мить­ся. Такой путь есть. Но сего­дня, если нам пере­кро­ют абсо­лют­но постав­ки импорт­но­го обо­ру­до­ва­ния, мы это почув­ству­ем.

– Зачем нам стре­мить­ся к пол­ной неза­ви­си­мо­сти от импор­та? Ведь ни одна евро­пей­ская стра­на не стре­мит­ся, это невы­год­но.

– В Евро­пе таких стран, как Рос­сия, боль­ше нет. По насе­ле­нию, по тер­ри­то­рии. Для того что­бы обес­пе­чить хоро­шую заня­тость и серьез­ный эко­но­ми­че­ский рост, мы все-таки долж­ны иметь все ком­пе­тен­ции, всё уметь. К при­ме­ру, наш инсти­тут сего­дня инте­ре­су­ет­ся сель­ско­хо­зяй­ствен­ной тема­ти­кой – помо­га­ет в сор­ти­ров­ке зер­на. Маши­ны, рабо­та­ю­щие в гор­ной про­мыш­лен­но­сти, могут отсор­ти­ро­вы­вать гни­лые, пустые, лег­кие зер­на – в пото­ке, быст­ро, на кон­вей­е­ре – и отбра­сы­вать их в сто­ро­ну. Это очень важ­но для после­ду­ю­ще­го хра­не­ния зер­на. То же самое с кар­то­фе­лем. Мы уме­ем в сепа­ра­то­ре отбра­сы­вать гни­лую кар­тош­ку при заклад­ке на зим­нее хра­не­ние.

– Этим рань­ше у нас уче­ные в инсти­ту­тах зани­ма­лись! Вруч­ную! (Сме­ет­ся.) А ска­жи­те мне: какой про­цент ваше­го вре­ме­ни зани­ма­ет чте­ние, слу­ша­ние музы­ки, хож­де­ние в теат­ры, музеи – в общем, такая, каза­лось бы, обре­ме­ни­тель­ная часть нашей жиз­ни?

– Это та часть жиз­ни, ради кото­рой и живешь, доми­нан­та. Без нее невоз­мож­но обхо­дить­ся. Ста­ра­юсь ниче­го не про­пус­кать: выстав­ки, кон­цер­ты, спек­так­ли. Но, к сожа­ле­нию, мало читаю совре­мен­ных авто­ров – не могу най­ти сво­е­го. У меня на сто­ли­ке посто­ян­но лежат Гоголь, Досто­ев­ский, Биб­лия. А из совре­мен­ных авто­ров мало: кни­га Алек­сандра Чуда­ко­ва «Ложит­ся мгла на ста­рые сту­пе­ни», ваша кни­га «Мой лей­те­нант», Свет­ла­на Алек­си­е­вич. Вот хочу вас спро­сить: как вы отно­си­тесь к тому, что Алек­си­е­вич полу­чи­ла Нобе­лев­скую пре­мию?

– Очень хоро­шо, она ее заслу­жи­ла. Это хоро­ший писа­тель, я ее лич­но знаю. Свет­ла­на Алек­си­е­вич была боль­шим дру­гом Але­ся Ада­мо­ви­ча.

– Она пер­вич­ный чело­век или тень Ада­мо­ви­ча?

– Нет! Она не тень точ­но. Как-то мы сиде­ли втро­ем, и Све­та ска­за­ла, что хочет перей­ти на доку­мен­таль­ную лите­ра­ту­ру, ей очень понра­ви­лась наша «Бло­кад­ная кни­га». Она тогда уже зани­ма­лась доку­мен­таль­ной лите­ра­ту­рой. У Алек­си­е­вич есть заме­ча­тель­ное каче­ство – стрем­ле­ние к досто­вер­но­сти жиз­ни. Это не тре­бу­ет сочи­ни­тель­ства. 95% миро­вой лите­ра­ту­ры – сочи­ни­тель­ство. И когда-то писа­тель назы­вал­ся сочи­ни­тель. Это тоже дра­го­цен­ное каче­ство. Досто­ев­ский весь из сочи­не­ний состо­ит. Рас­коль­ни­ков не доку­мен­таль­ная фигу­ра и про­чие. В ито­ге у нас в лите­ра­ту­ре была утра­че­на досто­вер­ность жиз­ни. К тому же цен­зу­ра не мог­ла тер­петь досто­вер­но­сти жиз­ни. То, что было лите­ра­ту­рой, все было про­пу­ще­но через цен­зу­ру. И в цар­ское вре­мя, и в совет­ское. У нас цен­зу­ра даже само­цен­зу­рой ста­ла: что ты можешь про­из­не­сти, что – нет. Наша жизнь была вне цен­зу­ры, но и вне лите­ра­ту­ры. У Алек­си­е­вич лите­ра­ту­ра поверх вся­кой цен­зу­ры. А вы счи­та­е­те, чте­ние – потреб­ность полез­ная для тех­на­ря, нуж­ная вооб­ще?

– Отве­чу фра­зой из рома­на «Бесы»: «В хам­ство впа­де­те – гвоз­дя не выду­ма­е­те». В этих сло­вах Досто­ев­ско­го ответ на ваш вопрос. И это мое убеж­де­ние. Не пред­став­ляю себе, как мог бы глу­бо­ко зани­мать­ся нау­кой и инже­нер­ным делом чело­век, кото­рый не име­ет кру­го­зо­ра и не пони­ма­ет всех радо­стей и кра­сок жиз­ни? Не пред­став­ляю себе чело­ве­ка-функ­цию. Хотя таких предо­ста­точ­но было и будет.

– А всем ли ака­де­ми­кам, чле­нам РАН, свой­стве­нен такой инте­рес к искус­ству и куль­ту­ре?

– Ака­де­мия, как и все обще­ство, неод­но­род­на. Там такое же рас­пре­де­ле­ние при­стра­стий и инте­ре­сов, как и в обще­стве в целом. Рас­ска­жу вам одну исто­рию. Ваша пер­вая кни­га, кото­рая попа­ла мне в руки, – «Иду на гро­зу». Зна­ко­вая кни­га, она вос­пи­ты­ва­ла любовь к нау­ке, ту мето­до­ло­гию, тот под­ход к науч­но­му зна­нию, кото­рый суще­ство­вал в совет­ские годы.

Спу­стя мно­го лет я ока­зал­ся втя­нут в ста­нов­ле­ние в Петер­бур­ге новой фир­мы моло­дых ребят, успеш­ных уче­ных и пред­при­ни­ма­те­лей. Они зани­ма­ют­ся систе­ма­ми защи­ты высо­ко­вольт­ных линий от гро­зы. Вло­жи­ли свои зна­ния и день­ги. Начи­на­ли абсо­лют­но с нуля – с угол­ка в какой-то ком­на­те. А сего­дня это фир­ма, извест­ная в мире, у нее есть фили­а­лы в Швей­ца­рии, Китае. Постав­ля­ет во все стра­ны мира свои раз­ряд­ни­ки с боль­шим объ­е­мом про­даж. Когда я спро­сил их: «Ребя­та, а что вас подвиг­ло, поче­му вы заин­те­ре­со­ва­лись имен­но этим?» – они отве­ти­ли: «Кни­га Гра­ни­на «Иду на гро­зу». Они ваши фана­ты. Тра­тят день­ги на нау­ку. Зани­ма­ют­ся ею все­рьез. Постро­и­ли высо­ко­вольт­ную лабо­ра­то­рию. Все вре­мя моде­ли­ру­ют и на базе соб­ствен­но­го зна­ния посто­ян­но совер­шен­ству­ют свои кон­струк­ции. Неожи­дан­ным обра­зом такие вещи выстре­ли­ва­ют. Люди про­чли – их это заце­пи­ло.

– Очень при­ят­но и инте­рес­но. Я в жиз­ни доволь­но мно­го людей встре­чал, кото­рые мне гово­ри­ли: я из-за вас, бла­го­да­ря вашим кни­гам пошел туда-то, сде­лал то-то.

– Пра­виль­но, я тоже пом­ню такие момен­ты чте­ния.


Кни­га появ­ля­ет­ся, мы зачи­ты­ва­ем­ся, и это все­гда что-то фор­ми­ру­ет в чело­ве­ке. Я при­шел в свою про­фес­сию таким же обра­зом.


Мне было 12 лет, когда мне в руки попа­ла книж­ка совет­ско­го писа­те­ля Вла­ди­ми­ра Попо­ва «Сталь и шлак». Я про­гло­тил ее за два дня. Кар­ти­ны рас­ка­лен­но­го метал­ла настоль­ко мною завла­де­ли, что я все вре­мя толь­ко ими и гре­зил, рас­ска­зы­вал дру­зьям: «Пони­ма­е­те, течет рас­ка­лен­ная сталь, с нее сни­ма­ют шлак…» После седь­мо­го клас­са, будучи отлич­ни­ком, с похваль­ной гра­мо­той при­шел домой и ска­зал: «Мама, я ухо­жу из шко­лы, пой­ду в тех­ни­кум». Она упа­ла в обмо­рок. Потом объ­яс­нил, что иду в гор­но-метал­лур­ги­че­ский тех­ни­кум. Мне нра­вит­ся эта спе­ци­аль­ность. Так в 14 лет я выбрал про­фес­сию и уже нико­гда ее не менял.

– Это инте­рес­ная таин­ствен­ная осо­бен­ность чело­ве­ка, когда вдруг что-то совер­шен­но посто­рон­нее, каза­лось бы, сов­па­да­ет с тем, что есть в душе. Или не сов­па­да­ет, а про­па­да­ет впу­стую. Боль­шин­ство людей – и не толь­ко в Рос­сии, а во всем мире – не зна­ют, к чему они могут быть гото­вы, для чего пред­на­зна­че­ны, как они могут себя осу­ще­ствить. И так и живут всю жизнь. Когда, может быть, чело­век даже гене­рал по жиз­ни, а на самом деле в душе, он парик­ма­хер.

– Это очень важ­ный момент, когда что-то вдруг сов­па­да­ет. Зная меха­ни­ку, пред­став­ляю себе так: что-то в душе попа­да­ет в резо­нанс. У нас же есть какие-то стру­ны внут­ри. И где-то слы­шит­ся и ловит­ся отзвук, в резуль­та­те кото­ро­го они начи­на­ют виб­ри­ро­вать. Чело­век при­хо­дит в иное состо­я­ние. Такое, кста­ти, суще­ству­ет и в при­ро­де. Есть зона, потен­ци­аль­но склон­ная к зем­ле­тря­се­нию. Но его там нико­гда не про­изой­дет, хотя высо­ка веро­ят­ность. И вдруг где-то, за шесть­сот кило­мет­ров, про­ис­хо­дит взрыв. Добы­ва­ют гор­ную поро­ду, взры­ва­ют ее. И этот дале­кий взрыв, за счет како­го-то мало­го сиг­на­ла, вызы­ва­ет здесь зем­ле­тря­се­ние. Такие зем­ле­тря­се­ния назы­ва­ют триг­гер­ны­ми. Триг­гер как спус­ко­вой крю­чок. Там где-то гро­мых­ну­ло, а здесь был имен­но недо­ста­ю­щий тол­чок для того, что­бы сфор­ми­ро­ва­лось каче­ствен­но новое явле­ние.

Источ­ник

Average Rating

5 Star
0%
4 Star
0%
3 Star
0%
2 Star
0%
1 Star
0%

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *