Чело­век на войне ста­но­вит­ся собой

1 0

9 лет назад став­ро­поль­ский жур­на­лист Ната­лья Гре­бень­ко­ва писа­ла очерк о жиз­ни каза­ков-ста­нич­ни­ков. В Золь­ской Ната­шу позна­ко­ми­ли с вете­ра­ном Нико­ла­ем Бас­сом. Этот текст – долг памя­ти каза­ку-вете­ра­ну Вели­кой Оте­че­ствен­ной вой­ны к 75-летию Вели­кой Побе­ды.

Вес­ной 2011 года я при­е­ха­ла в ста­рей­шую каза­чью ста­ни­цу Золь­скую Киров­ско­го рай­о­на Став­ро­по­лья. Со ста­нич­ни­ка­ми мы шли по зали­той солн­цем ули­це и уви­де­ли пожи­ло­го чело­ве­ка, сто­яв­ше­го у ворот сво­е­го дома, обло­ко­тив­шись на высо­кий пенек с при­би­той к нему дос­кой. Это был фрон­то­вик Нико­лай Ива­но­вич Басс, родо­вой кубан­ский казак. 

Опи­са­ние нашей встре­чи не вошло в очерк, так как вете­ран заслу­жи­вал отдель­но­го мате­ри­а­ла: на долю героя выпа­ли две круп­ней­шие кро­во­про­лит­ные бит­вы – Ста­лин­град­ская и Кур­ская.

А через несколь­ко меся­цев после наше­го зна­ком­ства, 2 октяб­ря 2011 года, Нико­лай Ива­но­вич умер. Упо­ко­ил­ся в небес­ных ковы­лях, гово­ря по-каза­чьи. Оста­лось чув­ство горе­чи от неза­вер­шен­но­го дела и, к сожа­ле­нию, мил­ли­он дру­гих тек­стов и сроч­ных зада­ний еще на девять лет. 

Я разыс­ка­ла теле­фон супру­ги Нико­лая Ива­но­ви­ча – Надеж­ды Мит­ро­фа­нов­ны. Она при­сут­ство­ва­ла при том раз­го­во­ре, но не вспом­ни­ла меня – пло­хо себя чув­ству­ет, дав­ле­ние ска­чет. Побла­го­да­ри­ла и раз­ре­ши­ла пере­дать раз­го­вор с супру­гом, с кото­рым про­жи­ла в люб­ви и согла­сии боль­ше 30 лет. 

Ста­лин­град и Курск – оба мои

Нико­лай Ива­но­вич замет­но сму­щал­ся от неожи­дан­ной встре­чи и просьб зем­ля­ков что-нибудь рас­ска­зать кор­ре­спон­ден­ту о войне, мял сига­ре­ту круп­ны­ми натру­жен­ны­ми паль­ца­ми.

Я кубан­ский казак по рож­де­нию, а живу на Тере­ке. Родил­ся в ста­ни­це Калуж­ской Крас­но­дар­ско­го края, в два­дцать тре­тьем году. Нас у отца было шесте­ро. Шестой мало пожил, помер, а еще две доч­ки и трое сынов – они все на фрон­те были. Деда мое­го рас­ку­ла­чи­ва­ли. Пара лоша­дей у него была, да пара быков, две коро­вы, сви­ньи. Сред­ний он был, но все забра­ли, а деда поса­ди­ли в крас­но­дар­скую тюрь­му. Не ото­гна­ли в Сибирь и не рас­стре­ля­ли пото­му, что брат моей мате­ри был началь­ни­ком мили­ции. Это спас­ло. Потом его высла­ли в Галю­гай (ста­ни­ца Галю­га­ев­ская, Кур­ский рай­он Став­ро­по­лья на гра­ни­це с Чеч­ней– прим. авто­ра), на Терек. А в Галю­гае — завод пень­ко­вый, тут коноп­лю раз­во­ди­ли. Поля были от Кабар­ды и до само­го Киз­ля­ра.

- А как вы на фронт попа­ли?

У меня бронь была, я маши­ни­стом на этом заво­де рабо­тал. Узнал, что вой­на нача­лась по радио. Завод оста­но­ви­ли, люди собра­лись воз­ле кон­то­ры. Крик, шум, плачь – страш­ная кар­ти­на. Это не пере­ска­жешь…

После дол­гой пау­зы Нико­лай Ива­но­вич выта­щил новую сига­ре­ту и про­дол­жил:

Я стре­мил­ся на фронт, думал — вой­на кон­чит­ся, а я и не постре­ляю. В 1942‑м, 4 мар­та, меня при­зва­ли, как раз испол­ни­лось девят­на­дцать. И я попал в Ста­лин­град.

После пяти меся­цев уче­бы в крас­но­дар­ском пуле­мет­ном учи­ли­ще бой­цов при­вез­ли в самое пек­ло вой­ны – в Ста­лин­град. Это вре­мя Нико­лай Ива­но­вич назвал одним сло­вом – мытар­ства.

Два раза меня там рани­ло, раз кон­ту­зи­ло. Из Ста­лин­гра­да на Кур­скую дугу пере­бро­си­ли. Там вой­ну и закон­чил. По ране­нию домой, в Галю­гай, в 43‑м вер­нул­ся. Вот такие яйца. Что тебе еще рас­ска­зать? Спра­ши­вай.

- Он был очень тяже­ло несколь­ко раз ранен, — всту­пи­ла в раз­го­вор Надеж­да Мит­ро­фа­нов­на. – У него пле­чо раз­би­то, пуля сидит, в живо­те две дыр­ки…

- Оскол­ки?

Угу. Да хорош ты! — оса­дил жену Нико­лай Ива­но­вич, выбро­сив сига­ре­ту. Пой­мал мой взгляд на сво­ей пра­вой руке – три паль­ца без фаланг.

А это с тан­ка выстре­ли­ли, тоже оскол­ка­ми ото­рва­ло.

- Вам все-таки доста­лось не на шут­ку. Тяже­лые, пере­лом­ные сра­же­ния.

- Что доста­лось — то доста­лось. Ста­лин­град и Курск — оба мои.

Человек на войне становится собой

Степь, полынь и горечь во рту

Помол­ча­ли. Я не зна­ла, как про­дол­жать. Гово­рить с вете­ра­на­ми мне все­гда было слож­но, и к это­му интер­вью совсем была не гото­ва. Спро­си­ла нев­по­пад:

- А какие у вас награ­ды есть?

- А, раз­ные. Медаль за отва­гу есть. — мах­нул рукой казак.

Надеж­да Мит­ро­фа­нов­на скры­лась в доме и вынес­ла стоп­ку “коро­чек” от наград. Раз­ло­жи­ла на дере­вян­ной лавоч­ке. Нико­лай Ива­но­вич мол­чал. У него дер­гал­ся кадык под седой щети­ной, на гла­зах высту­пи­ли сле­зы.

Человек на войне становится собой

- Вижу, вы не люби­те это вспо­ми­нать. Про­сти­те.

- Там надо было выжи­вать, — голос его дро­жал. — Пять суток не пить и не есть при­хо­ди­лось. И патро­нов дава­ли по три-пять штук. Вот и выжи­вай. А быва­ло и вин­тов­ки нет: добу­дешь ору­жие в бою. В общем, пока Жуков не при­ле­тел в Ста­лин­град, бар­дак был пол­ный. Пре­да­тель­ство сплошь.

Помол­чав, про­дол­жил:

- Целые части сда­ва­ли, вот что страш­но было. Под 74‑м разъ­ез­дом нам ска­за­ли, что зав­тра утром насту­пать будем. Мор­ская пехо­та подой­дет, тан­ки. Обо­ро­ну дер­жа­ли в бал­ке мет­ров 700–800 шири­ной, и тот берег высо­кий. Лей­те­нант гово­рит: Нико­лай, идут тан­ки! Я в бинокль — нем­цы. Как нем­цы? На, гово­рю, сам посмот­ри, на тан­ках кре­сты. Что сде­лать? Стал лей­те­нант зво­нить коман­ди­ру роты – тот не отве­ча­ет. И ребя­та уже отту­до­ва бегут.

Спас­лись чудом. Когда с кру­то­го про­ти­во­по­лож­но­го бере­га стал спус­кать­ся трех­ба­шен­ный фран­цуз­ский танк, он вдруг раз­вер­нул ору­дия и рас­стре­лял две ближ­ние скир­ды сена. Густой дым от пыла­ю­щих скирд стал при­кры­ти­ем для отступ­ле­ния.

Нико­лай Ива­но­вич ска­зал мне: исто­ри­ки не напи­шут, как было на самом деле. У них на бума­ге все герой­ски, а вой­на — ужас­ная тра­ге­дия. И как потом гово­рить через столь­ко лет, что ты стре­лял пятью патро­на­ми, а потом отсту­пал? Герой ты или нет?

Он теперь так пло­хо себя чув­ству­ет, — суе­ти­лась рядом Надеж­да Мит­ро­фа­нов­на. — Ну-ка сига­ре­ту вынь! Хоть сей­час не кури! Ой, мама…

Но он не слу­шал, курил одну за дру­гой.

- Нико­лай Ива­но­вич, страш­но было вое­вать или не дума­ли?

Страш­но, когда ждешь, когда коман­ду дают при­го­то­вить­ся, а в бою нет.

- А когда ранен?

Тогда до кон­ца не пони­ма­ешь, как в бре­ду.

- А где было страш­нее: в Ста­лин­гра­де или на Кур­ской дуге?

Оди­на­ко­во. На Кур­ской более-менее ком­пакт­ней было, орга­ни­зо­ван­ней. Как-никак и тех­ни­ка при­ба­ви­лась, и пита­ние. А то ни патро­нов, ни хле­ба – как хочешь, так и воюй. И отсту­пать нель­зя.

- Рас­стре­ли­ва­ли при отступ­ле­нии?

Было такое. Само­стре­лов тоже стре­ля­ли.

- Как выхо­ди­ли из поло­же­ния без еды и воды?

- Куз­не­чи­ков лови­ли и на спич­ке жари­ли. Нор­маль­но с голо­ду­хи. Хуже без воды. Идем, пек­ло, как на коло­дец наткнем­ся, так поло­ви­на из нас спус­ка­ют­ся и нару­жу воду под­ни­ма­ют. А вода такая гряз­ная, что через руба­ху пили. Но пить хоте­лось — страш­ная вещь! Ни дай Бог! Без еды еще так-сяк, а ту жаж­ду и теперь невоз­мож­но забыть. В 42‑м году лето жар­кое было, сухое. Под Ста­лин­гра­дом же степь – сколь­ко глаз хва­та­ет. Степь, полынь и горечь во рту. Так мочу свою пили… Как тебе сей­час гово­рить про это? Вро­де и тош­но, но как хоте­лось воды! 

Ужас­ней 42-го не было

- Вам при­хо­ди­лось встре­чать мир­ных жите­лей? Как они справ­ля­лись в такое вре­мя?

И в горо­де, и в селах были жен­щи­ны, дети. В под­ва­лах пря­та­лись, в печ­ках. Одна­жды по пути село осво­бож­да­ли, смот­рим – нико­го нет, толь­ко тру­бы печ­ные тор­чат. А потом раз – и отту­да выле­за­ют люди, детво­ра. Фаши­сты, если нахо­ди­ли их – часто уби­ва­ли. Мог­ли най­ти и с авто­ма­та рва­нуть. Но, не все оди­на­ко­вые, кто-то не уби­вал. Чело­век на войне ста­но­вит­ся собой.

В руко­паш­ную Нико­лаю всту­пать ни разу не при­шлось. Если перед вой­ной ему очень хоте­лось стре­лять во вра­га, то уже там при­шла неот­ступ­ная мысль: при­дет­ся же на самом деле уби­вать. Ста­но­ви­лось тош­но, но при­хо­ди­ла нена­висть, и очень силь­ная. Нико­лай Ива­но­вич про­из­нес сло­ва, кото­рые часто при­хо­ди­лось слы­шать от вете­ра­нов: я фаши­стов не звал, они к нам сами при­шли.

Одна­жды полу­чи­ли при­каз – занять обо­ро­ну. Кто успел – око­пал­ся.

У нас был толь­ко тан­ко­вый пуле­мет. Я – пом­ком­взво­да, взял­ся за пуле­мет. Хотел, чтоб нем­цы бли­же подо­шли. Муш­ку поста­вил, гля­жу в смот­ро­вую щель и думаю: вот я сей­час выстре­лю, и ты упа­дешь. И как-то жал­ко. А потом думаю: ну ты ж стре­ля­ешь в меня! Если я тебя не убью, ты меня убьешь! И на гашет­ку нажал. А патро­нов было – одна пол­ная лен­та в 250 штук, и во вто­рой 120. Три-четы­ре оче­ре­ди сде­лал, лен­та кон­чи­лась. Замок выта­щил с пуле­ме­та, ору­дие бро­сил, и сно­ва бежать… В общем, 42‑й год страш­ный был, ужас­ней ниче­го не было.

Мы сно­ва надол­го замол­ча­ли, я пыта­лась подо­брать сло­ва.

- Дру­зья поги­ба­ли? Кого помни­те?

- Уже всех забыл, не хочу… Лей­те­нан­та пом­ню, как на брич­ку его поло­жил ране­но­го.

- Он живой остал­ся?

Не знаю. Отку­да ж? Я, когда там был, все искал с Кав­ка­за — нико­го не встре­тил. А после вой­ны один парень, Кова­лев Пав­лик, кажет­ся, звать его было, он ком­бай­не­ром у нас рабо­тал. И я по раз­го­во­ру понял, что он тоже в Ста­лин­гра­де был: рас­ска­зал, как на месте биб­лио­те­ки в горо­де сде­ла­ли мед­сан­бат, а напро­тив – Сталь­грес (назва­ние про­из­не­се­но геро­ем мате­ри­а­ла – при­ме­ча­ние авто­ра), трак­тор­ный завод. Пав­лик отту­да элек­три­че­ство в мед­сан­бат пода­вал и вое­вал в зенит­ной бата­рее. Рядом ведь совсем были, а не зна­ли…

Сей­час все хоро­шо

Человек на войне становится собой

Когда Нико­лай Ива­но­вич демо­би­ли­зо­вал­ся по ране­нию, то вме­сто облег­че­ния испы­тал злость и оби­ду. Он боль­ше не мог видеть в муш­ке пуле­мё­та людей, а хотел вое­вать даль­ше и мстить, несмот­ря на весь ужас вой­ны.

Побе­ду встре­тил на рабо­те, в трак­тор­ной бри­га­де: при­е­хал дирек­тор и объ­явил, что войне конец. Люди все бро­си­ли и побе­жа­ли на вино­град­ник, за вином. При­вез­ли целую боч­ку, и пока не допи­ли – никто не ушел домой.

Мы плав­но сме­ни­ли тему на мир­ную жизнь. Нико­лай Ива­но­вич рас­ска­зы­вал, как был рад, что в стране каза­че­ство воз­рож­дать нача­ли.

Когда я услы­хал, что вла­сти об этом заго­во­ри­ли, и меня потя­ну­ло. Я начал за каза­че­ство думать, а с меня сме­я­лись: какие еще каза­ки? Мне это непо­нят­но! Твой дед казак был? Зна­чит, и ты казак, так выхо­дит? Поче­му ж ты это сло­во забы­ва­ешь? С одни­ми спо­ри­ли, дру­гие нор­маль­но вос­при­ня­ли. Вот так и полу­чи­лось каза­че­ство.

Надеж­да Мит­ро­фа­нов­на при­нес­ла холод­ный узвар. Было уже по-лет­не­му теп­ло, мы пили про­хлад­ный ком­пот и сно­ва мол­ча­ли.

Надо ска­зать, что спо­кой­ной жиз­ни у чело­ве­ка нету. Нико­гда и ни в какие вре­ме­на.

- Но сей­час-то вро­де, сла­ва Богу, все хоро­шо?

Хоро­шо, — выпус­кая задум­чи­во дым, отве­тил Нико­лай Ива­но­вич.

Человек на войне становится собой

Ната­лья Гре­бень­ко­ва

Average Rating

5 Star
0%
4 Star
0%
3 Star
0%
2 Star
0%
1 Star
0%

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *